Что я вообще могу знать: познание и сомнение

Возьмите любое своё твёрдое «я знаю» и спросите: а точно? Откуда? Не может ли оказаться иначе? Очень быстро выясняется, что почти всё наше знание стоит на зыбкой почве: чувства обманывают, память подводит, авторитеты ошибаются. Что же тогда мы вообще способны знать наверняка — и как? Это вопрос теории познания, одной из главных областей философии. Сегодня пройдём путём великих сомневающихся: от радикального сомнения Декарта до спора о том, откуда берётся знание — из разума или из опыта, — и научимся ценить честное «я не знаю точно».

1. Вопрос о знании

Философы называют это красивым словом «эпистемология», но вопрос простой: что значит «знать» и насколько мы вообще можем быть в чём-то уверены? Обычно мы говорим «я знаю» легко и часто. Но стоит копнуть, и оказывается, что за этим стоит нечто зыбкое: я знаю, потому что видел (а чувства обманывают), потому что помню (а память искажает), потому что мне сказали (а источник может ошибаться).

Отсюда вечная тревога философии: есть ли у знания надёжный фундамент — или всё держится на песке привычки и веры? Одни мыслители отвечали смело: настоящее знание возможно, надо только найти его прочную основу. Другие были скромнее: полной уверенности нам не дано, и это надо честно признать. Разберём и тех и других — и начнём с человека, который решил докопаться до самого дна.

2. Декарт: сомнение до дна

Рене Декарт, французский мыслитель XVII века, задумал грандиозное: найти хотя бы одну истину, в которой невозможно усомниться, и построить на ней всё знание заново — как на незыблемом фундаменте. А чтобы её отыскать, он избрал необычный метод: сомневаться нарочно и во всём подряд. Не потому, что он был скептиком по натуре, а как приём: если что-то выдержит любое сомнение, вот оно и будет по-настоящему твёрдым.

И он начал спускаться по ступеням сомнения. Могу ли я доверять чувствам? Нет: зрение обманывает меня в иллюзиях, вкус — при болезни; раз чувства хоть иногда лгут, полагаться на них нельзя. Могу ли я быть уверен, что вокруг реальный мир, а не сон? Тоже нет: во сне всё кажется настоящим, и прямо сейчас я не могу строго доказать, что не сплю. Хорошо, но математика-то незыблема — дважды два четыре и во сне? И тут Декарт делает самый радикальный ход: а вдруг есть некий всемогущий злой обманщик, который морочит меня так, что даже простейшие вычисления кажутся верными, будучи ложными? После этого, кажется, не остаётся вообще ничего надёжного — всё можно поставить под сомнение. Но именно на этом дне Декарт и находит опору.

3. «Мыслю, следовательно существую»

Вот гениальный поворот. Пусть я сомневаюсь во всём — в чувствах, в мире, в математике. Но в одном я усомниться не могу: в том, что я сомневаюсь. А сомнение — это мысль. Значит, пока я сомневаюсь, я мыслю. А если я мыслю — то я несомненно существую, ведь то, чего нет, не может мыслить и сомневаться. Даже если злой обманщик дурачит меня во всём, он дурачит именно меня — а значит, я есть. Отсюда знаменитейшая формула философии: «мыслю, следовательно существую» (по-латыни «cogito ergo sum»).

Это и есть та самая несомненная точка, которую искал Декарт: сам факт, что я мыслю, доказывает, что я существую как мыслящее существо, и в этом усомниться невозможно. Маленькая на вид истина — но именно её несокрушимость важна: Декарт показал, что под грудой сомнений всё же есть твёрдое дно. С этого «я мыслю» он попытался заново отстроить всё здание знания. Не все согласились, что фундамент выдержит целое здание, — но сам метод радикального сомнения и поиск того, что его переживёт, стал образцом строгой мысли. И заодно Декарт поставил на весь Новый век главный вопрос: если начинать с «я мыслю», то как из моего замкнутого сознания вообще дотянуться до внешнего мира? Как я узнаю, что там, снаружи?

4. Разум или опыт: два ответа

На этот вопрос — как ум добывает знание о мире — философия разделилась на два больших лагеря, и этот спор определил несколько веков мысли.

Первый лагерь — рационалисты (Декарт, Лейбниц). Они верили, что главный источник надёжного знания — разум, а не чувства. Ведь чувства обманчивы, а вот истины разума — как в математике — очевидны и достоверны сами по себе: чтобы понять, что сумма углов треугольника постоянна, не надо измерять треугольники, достаточно подумать. Рационалисты считали, что в уме есть врождённые идеи — то, что мы знаем не из опыта, а изначально. Второй лагерь — эмпирики (Локк, Юм). Они возражали: ум при рождении — чистый лист, «табула раса», на котором ещё ничего не написано, а всё содержание вписывает опыт через чувства. Нет никаких врождённых идей: откуда бы ребёнок узнал вкус яблока, не попробовав? Всякое знание в конечном счёте восходит к тому, что мы увидели, услышали, потрогали. Заметьте, это прямое продолжение спора Платона и Аристотеля: доверять разуму, глядящему вверх, или опыту, глядящему на мир вокруг. И у каждой стороны была своя правота — а довёл эмпиризм до самого острого предела шотландец Дэвид Юм.

5. Юм и проблема причинности

Юм был последовательным эмпириком и потому дошёл до выводов, которые тревожат философов до сих пор. Он спросил: если всё знание из опыта, то что мы на самом деле наблюдаем? И заметил поразительную вещь на примере причинности — связи «причина–следствие», на которой держится всё наше понимание мира.

Мы говорим: один бильярдный шар ударил другой и заставил его покатиться. Но что мы видели на самом деле? Только то, что сначала один шар подкатился, а потом другой поехал, — два события одно за другим. Саму «силу», «причинность», «заставил» мы не видели никогда: мы лишь много раз наблюдали, что за одним следует другое, и по привычке ждём того же впредь. Получается, что причинность — не то, что мы находим в мире, а привычка нашего ума связывать то, что часто идёт вместе. А раз так, у нас нет строгого доказательства, что будущее будет похоже на прошлое: то, что солнце вставало каждый день, логически не гарантирует, что оно взойдёт завтра, — мы просто привыкли на это рассчитывать. Это называют проблемой индукции, и она отрезвляет: даже самые надёжные наши знания о мире, оказывается, стоят не на железной логике, а на разумной привычке и вере в постоянство природы. Строгой уверенности нам не дано — но жить и действовать без этой веры невозможно.

6. Кант наводит мост

Спор рационалистов и эмпириков, а особенно тревожный скепсис Юма, разбудили, по его собственному признанию, Иммануила Канта — и тот предложил гениальный выход, помиривший обе стороны. Кант сказал: и рационалисты, и эмпирики правы наполовину, потому что упускают роль самого ума.

Его мысль такая. Да, всё знание начинается с опыта, с чувств — тут прав эмпиризм. Но ум не пассивный чистый лист, который просто впитывает впечатления: он активно обрабатывает их, накладывая на них свои встроенные формы — пространство, время, причинность. Мы видим мир не «как он есть сам по себе», а таким, каким его выстраивает наш ум, пропуская опыт через свои очки. Причинность, которую не нашёл Юм, — не в мире, а в наших очках, через которые мы иначе и не могли бы воспринимать. Отсюда знаменитое различение Канта: мы познаём мир, как он нам является (явления), но никогда — вещь саму по себе, какая она вне нашего восприятия. Это был мост: знание рождается из встречи опыта (эмпиризм) и активного, формирующего ума (рационализм). И одновременно — граница: наш разум устроен так, что до «вещи в себе» ему не дотянуться, и в этом наша неустранимая скромность.

7. Что это даёт для жизни

Всё это может показаться отвлечённым — при чём тут я и моя жизнь? А притом, что теория познания учит правильно относиться к собственной уверенности. Три урока стоит унести.

Первый: полная, абсолютная уверенность — большая редкость, и это нормально. Почти всё наше знание не железно доказано, а лишь хорошо обосновано и в принципе может оказаться неверным. Понимать это — не повод отчаиваться, а повод к здоровой скромности: держаться своих взглядов твёрдо, но без фанатизма, оставляя щёлочку на «а вдруг я ошибаюсь». Второй: мы видим мир через свои «очки» — органы чувств, язык, привычки, культуру. Наша картина мира — не сам мир, а его версия в нашей голове, и у другого человека очки могут быть иными. Это учит терпимости и любопытству к чужому взгляду. Третий: сомнение — не враг знания, а его инструмент, как показал Декарт. Проверять основания, спрашивать «откуда я это знаю?», не бояться сказать «я не уверен» — признак не слабого, а зрелого ума. Философия познания в итоге дарит редкое сочетание: смелость искать истину и смирение признать, что до неё мы, возможно, не дошли. В следующей лекции перейдём от вопроса «что я могу знать» к ещё более головокружительному: а что вообще существует на самом деле?

Итоги

• Теория познания (эпистемология) спрашивает, что значит «знать» и насколько мы можем быть уверены; почти всё знание стоит на зыбкой почве чувств, памяти и доверия.
• Декарт искал несомненную опору через радикальное сомнение — в чувствах, мире, даже математике (злой обманщик).
• Опора нашлась: «мыслю, следовательно существую» — сам факт сомнения доказывает, что я мыслю и потому существую.
• Два ответа на «откуда знание»: рационализм (из разума, врождённые идеи — Декарт, Лейбниц) и эмпиризм (из опыта, ум как чистый лист — Локк, Юм).
• Юм показал: причинность мы не наблюдаем, а домысливаем по привычке; отсюда проблема индукции — нет гарантии, что будущее повторит прошлое.
• Кант навёл мост: знание рождается из опыта, но ум активно формирует его своими очками (пространство, время, причинность); мы знаем явления, но не «вещь в себе».

Вопросы для самопроверки

1. Зачем Декарт сомневался во всём нарочно? До какой опоры он в итоге добрался?
2. Почему «мыслю, следовательно существую» невозможно опровергнуть даже злому обманщику?
3. Чем рационализм отличается от эмпиризма? Как это связано со спором Платона и Аристотеля?
4. Что заметил Юм о причинности? Почему это ведёт к проблеме индукции?
5. Как Кант помирил разум и опыт? Что значит «мы знаем явления, но не вещь в себе»?

Литература

• Рене Декарт. «Рассуждение о методе» — первоисточник радикального сомнения и «cogito».
• Дэвид Юм. «Исследование о человеческом познании» — о привычке, причинности и границах знания.
• Найджел Уорбертон. «Краткая история философии» — доступные главы о Декарте, Юме и Канте.

Философский инструмент один — ясное рассуждение, и он тренируется. Игра «Чайник Рассела»: где лежит бремя доказательства и сколько веры честно выдать утверждению — практикум к любой лекции этого курса.

❓ Частые вопросы

Что значит «мыслю, следовательно существую»?

Это найденная Декартом первая несомненная истина. Сомневаясь во всём — в чувствах, во внешнем мире, даже в математике (вдруг злой обманщик морочит?), — он заметил, что не может усомниться в одном: в том, что сомневается. А сомнение это мысль, значит, он мыслит; а раз мыслит — точно существует, ведь несуществующий мыслить не может. Это твёрдое дно под грудой сомнений.

Чем рационализм отличается от эмпиризма?

Это два ответа на вопрос, откуда берётся знание. Рационализм (Декарт, Лейбниц): главный источник — разум, есть врождённые идеи, образец — математика, выводимая чистым мышлением. Эмпиризм (Локк, Юм): ум рождается чистым листом, всё знание приходит через чувства и проверяется опытом. Это продолжение спора Платона (вверх, к разуму) и Аристотеля (вниз, к опыту).

В чём проблема причинности у Юма?

Юм заметил: когда один шар бьёт другой, мы видим не «причину», а лишь два события подряд — сначала одно, потом другое. Саму силу и «заставил» мы не наблюдаем никогда, а домысливаем по привычке, много раз видев их вместе. Отсюда проблема индукции: нет строгой гарантии, что будущее повторит прошлое — мы просто разумно на это рассчитываем.

Как Кант помирил разум и опыт?

Он сказал, что правы обе стороны наполовину. Знание начинается с опыта (эмпиризм), но ум не пассивный чистый лист: он активно формирует опыт, накладывая свои встроенные формы — пространство, время, причинность (рационализм). Поэтому мы видим мир через «очки» ума и знаем его лишь как явление, но не «вещь в себе», какая она вне нашего восприятия.

Это третья лекция курса «Философия». В следующей — ещё более головокружительный вопрос: что вообще существует на самом деле? Разберём бытие, связь разума и материи и споры о природе реальности. А любое своё «я точно знаю» всегда можно проверить на прочность вместе с Фреди.