Страдание: как его нести

Рано или поздно оно приходит к каждому: тяжёлая утрата, болезнь, крах, боль, которую не отменить. И мы остаёмся один на один с вопросом, к которому нас никто не готовил: как это вынести и не сломаться. Эта лекция — о страдании: почему оно неотделимо от жизни, чем боль отличается от страдания, как не добавлять к неизбежному лишнего — и как нести то, что изменить нельзя, не теряя себя. Честно, без глянца и без обесценивания.

1. Страдание — не сбой, а часть удела

Сверка. Неделю вы делали шаг без гарантии. Какой шаг вы сделали — и что оказалось страшнее: сам шаг или ожидание перед ним?

Почти всегда — ожидание. Сегодня самая трудная лекция курса: о том, чего никто не выбирает и что всё равно приходит.

Начнём с мысли, которая идёт вразрез со всей современной культурой. Нам внушают, что жизнь должна быть комфортной, а любая боль — сбой, ошибка, то, чего быть не должно и что надо немедленно устранить. И потому, когда приходит настоящее страдание, мы вдвойне растеряны: больно — и вдобавок «так не должно быть, со мной что-то не то».

Экзистенциальная традиция говорит иначе и честнее: страдание — не поломка жизни, а её неотъемлемая часть. Всё, что мы разбирали в курсе, гарантирует боль: раз мы смертны — будут потери; раз любим — будет страх утраты и сама утрата; раз свободны — будут ошибки и вина; раз ищем смысл — будет и его потеря. Страдание вшито в само устройство человеческого существования, а не приложено к нему по недоразумению. Будда сделал это первой из своих истин: жизнь включает страдание — не «жизнь ужасна», а «боль — часть удела, и притворяться, что её не будет, — значит готовить себе ещё и разочарование».

Зачем начинать с такой невесёлой мысли? Затем, что она, как ни странно, облегчает. Пока мы считаем боль ненормальностью, мы к ней вдвойне не готовы и вдобавок стыдимся её. Приняв, что страдание — часть общего человеческого удела, а не наш личный провал, мы перестаём добавлять к боли ещё и одиночество с самобичеванием. Отсюда стержневая мысль лекции, к которой я вернусь дважды: боль в жизни неизбежна, но большую часть страдания мы добавляем к ней сами — и вот эту часть можно уменьшить, не отрицая самой боли.

2. Боль и страдание: вторая стрела

Чтобы понять, что именно мы добавляем сами, разведём два слова, которые обычно смешиваем: боль и страдание. Разница между ними — ключ ко всей лекции, и лучше всего её схватывает древний буддийский образ двух стрел.

Образ такой. Первая стрела — сама боль: событие ранит, и это неизбежно. Умер близкий — больно; заболел — больно; предали — больно. Это данность, и притворяться, что не больно, не нужно и вредно. Но затем, говорит образ, мы часто пускаем в себя вторую стрелу — свою реакцию на боль: «за что мне это», «так не должно было случиться», «я не переживу», бесконечное прокручивание, жалость к себе, борьбу с уже случившимся. И вот эта вторая стрела — уже наша; именно она превращает боль в долгое страдание.

Сразу оговорюсь: «вторая стрела наша» — не обвинение и не «сам виноват». Пускать её естественно, так устроена психика, а в остром горе иначе почти невозможно. Речь не о том, чтобы винить себя за страдание, а о том, что здесь, во второй стреле, — единственное место, где у нас есть рычаг. Боль мы не выбираем; меру сопротивления ей — постепенно, со временем — отчасти можем.

3. Устранимое и неустранимое: не путать

Прежде чем говорить, как нести страдание, нужно провести черту, без которой весь дальнейший разговор превращается в опасную проповедь терпения. Не всякое страдание надо нести — очень многое надо устранять. И путать эти два случая — грубая и вредная ошибка.

Есть страдание устранимое: постылая работа, токсичные отношения, несправедливость, которую можно оспорить, боль, которую можно вылечить, бедность, которую можно исправить. Здесь единственно верный ответ — действовать: менять, уходить, лечить, бороться. Терпеть такое «со смирением» и тем более искать в нём «высокий смысл» — не мудрость, а ловушка, которая держит человека в яме, из которой есть выход. И есть страдание неустранимое: смерть близкого, неизлечимое, невозвратная потеря, то, что уже случилось и чего не переиграть. Вот только здесь, где изменить действительно нельзя, и уместен весь дальнейший разговор о принятии, достоинстве и смысле.

Это прямое продолжение лекции о свободе. Мудрость страдания начинается с честного вопроса: это можно изменить или нет? Если можно — меняй, не прикрываясь смирением. Если нельзя — тогда учись нести. Спутать одно с другим опасно в обе стороны: героически терпеть исправимое — значит губить себя зря; а воевать с неизбежным, требуя его отменить, — значит без конца пускать в себя вторую стрелу. Поэтому первый шаг перед любым страданием — различить, к какой половине оно относится.

4. Смысл в неизбежном страдании

Теперь — только про правую половину, про то, что изменить нельзя. Здесь Франкл сказал самое важное и самое рискованное, и понять его надо точно, чтобы не скатиться в опасную крайность.

Франкл, прошедший лагеря, утверждал: даже у неустранимого страдания может быть смысл — не в нём самом, а в том, как человек его несёт. Когда ситуацию изменить нельзя, остаётся последняя свобода (мы говорили о ней в лекции о свободе): выбрать своё отношение, своё достоинство, то, каким ты будешь в этой беде. Человек, который несёт неизбежное мужественно, не ожесточаясь, не теряя человечности, — совершает внутренний поступок, и в этом поступке рождается смысл там, где, казалось, его быть не может. Это третья из франкловских дорог к смыслу, о которых мы говорили в лекции о смысле, — дорога позиции.

И тут же — жёсткая оговорка, без которой мысль Франкла превращается в жестокость. Смысл возможен в страдании, но это не значит, что страдание послано «зачем-то», что «всё не зря», что боль — это благо или урок, который надо благодарно принять. Такое «у страдания есть высший смысл» — это ровно тот прыжок из прошлой лекции, философское самоубийство, утешительная сказка, которую к тому же часто говорят чужой боли со стороны. Смысл не в боли — боль остаётся злом; смысл, если рождается, — только в достойном человеческом ответе на неё. Разница огромна: не «хорошо, что это случилось», а «даже в этом я могу остаться человеком».

5. Принятие — не смирение и не одобрение

Ключевое слово для неустранимого страдания — принятие. Но оно затаскано и понято криво, поэтому разберём, чем оно НЕ является, — иначе получится вредная карикатура.

Принять — не значит одобрить, обрадоваться или сказать «и хорошо». Это не значит перестать горевать: горе при принятии никуда не девается, плакать можно и нужно. Это не значит опустить руки и сдаться. Принятие — это прекращение бесполезной войны с фактом, который уже есть. Не «это хорошо», а «это есть, это случилось, и я перестаю тратить силы на требование, чтобы этого не было». Пока я воюю с реальностью — «так не должно быть, верните как было», — я пускаю в себя вторую стрелу за стрелой. Принятие останавливает эту войну — и высвобождает силы на то, чтобы жить дальше, нести, горевать по-настоящему.

Заметьте парадокс, знакомый по всему курсу: борьба с неизбежным продлевает муку, а принятие неизбежного — освобождает. Это не пассивность и не слабость; наоборот, признать то, что нельзя изменить, и перестать биться об стену — требует куда больше силы, чем цепляться за «верните как было». И принятие не отменяет действия: приняв, что случилось, человек как раз обретает силы делать то, что ещё можно, — горевать, помнить, заботиться о живых, жить дальше.

6. Честно: страдание не обязано делать глубже

Здесь нужна особая честность: вокруг страдания наросло больше всего красивой лжи. Есть популярный миф: что страдание непременно облагораживает, делает мудрее, глубже, сильнее — «что не убивает, делает сильнее». Скажем прямо: это неправда, и вера в это ранит страдающих.

Правда в том, что страдание не обязано никого делать лучше. Иногда оно и вправду ведёт к росту — это называют посттравматическим ростом, и он реален: часть людей после тяжёлого пересматривает жизнь, становится мудрее, ближе к людям, глубже. Но это не закон и не обязанность. Очень часто страдание просто ломает, обедняет, ожесточает, оставляет травму — и человек не «стал глубже», а с трудом собирает себя обратно. И это нормально; в этом нет никакого его провала. Требовать от своей или чужой беды, чтобы она непременно «чему-то научила» и «сделала сильнее», — значит добавлять к боли ещё и вину за то, что не вышло красиво.

Поэтому будем аккуратны со словами. Всё, что мы говорили про смысл и достоинство, — это возможность и опора для того, кто хочет и может ими воспользоваться, а не мерка, по которой судят страдающих. Нельзя говорить убитому горем «зато ты станешь сильнее» — это обесценивание. Можно другое: быть рядом, не торопить, не требовать роста и мудрости, дать боли быть. Иногда самое человечное — не искать в чужом страдании смысл, а просто побыть рядом, пока человеку плохо. И если после беды вы не стали «глубже», а просто уцелели, — вы ничего не должны и ни в чём не виноваты.

7. Как нести страдание

Соберём в бережную практику. Она не обещает убрать боль — этого не может никто; она о том, чтобы не добавлять к неизбежному лишнего и не оставаться с ним в одиночку.

На этом восьмая лекция подходит к концу. Главное, что стоит унести: боль убрать нельзя, но можно не добавлять к ней второй стрелы, менять устранимое, достойно нести неизбежное и не оставаться с болью в одиночку. Дальше — предпоследняя данность нашего пути: вопрос «кто я», об идентичности и о том, что такое наше «я».

Когда нужен специалист

Здесь необходима прямая оговорка, и она важнее всего остального в лекции. Всё сказанное — про обычное человеческое страдание, которое приходит и проходит и с которым человек справляется сам или с близкими. Но есть состояния, где эти слова не работают и работать не должны: тяжёлая утрата, из которой не выходят месяцами; депрессия, при которой пропали сон, силы и способность чувствовать что бы то ни было; последствия травмы, когда прошлое возвращается непрошено; и любое состояние, при котором появляются мысли о том, что жить не стоит. Здесь нужен не поиск смысла в страдании, а помощь. Куда идти: психотерапевт, а при тяжести врач-психиатр. Если состояние острое и помощь нужна прямо сейчас — обратитесь за помощью немедленно и не оставайтесь одни. Отдельно назову то, о чём в таких разговорах обычно молчат: если боль глушится алкоголем или веществами, если появляется желание причинить себе вред — это тоже повод идти к специалисту, а не признак слабости. И отдельно, потому что об этом редко говорят прямо: искать смысл в свежем горе — не обязанность. Человеку, которому только что стало невыносимо, ничего не нужно осмыслять; ему нужно, чтобы рядом кто-то был. Осмысление, если оно вообще придёт, приходит сильно позже и само.

Итоги лекции

Первое. Страдание — не сбой жизни, а её неотъемлемая часть: смертность, любовь, свобода и поиск смысла гарантируют боль. Признать это как общий удел, а не личный провал, — уже облегчение.

Второе. Боль (первая стрела) неизбежна; страдание — то, что мы добавляем к ней сопротивлением (вторая стрела): «за что мне», борьбой, прокручиванием. Убрать можно не боль, а сопротивление.

Третье. Сначала различить: страдание устранимое (плохая работа, токсичные отношения, лечимая боль — действовать, а не терпеть и не искать смысл) или неустранимое (смерть, невозвратная потеря — нести). Путать их опасно в обе стороны.

Вопросы для самопроверки

В чём разница между болью и страданием? Объясните образ двух стрел своими словами.

Почему так важно сначала различить устранимое и неустранимое страдание? Что бывает, если их спутать?

Что значит «смысл через позицию» по Франклу? Чем эта мысль отличается от идеи, будто страдание послано зачем-то?

Чем принятие отличается от смирения и от одобрения? Почему борьба с неизбежным продлевает муку?

Правда ли, что страдание делает человека глубже и сильнее? Почему вера в это может ранить?

Что вы скажете человеку в остром горе — и чего точно говорить не стоит? Почему?

Литература

Виктор Франкл, «Человек в поисках смысла» — о смысле через позицию в неустранимом страдании из самого предельного опыта; главный текст по теме.

Саллаттха-сутта («Сутта о стреле») из Палийского канона — первоисточник образа двух стрел, полторы страницы; помогает на практике.

Джоан Дидион, «Год магического мышления» — честнейший рассказ о горе изнутри, без утешительной лжи; учит быть рядом со страдающим.

Кристин Нефф, «Самосострадание» — о том, как относиться к себе в боли по-доброму, не добавляя второй стрелы самокритики; практично и научно.

❓ Частые вопросы

В чём разница между болью и страданием?

Это разные вещи, и различить их — ключ ко всей теме. Лучше всего разницу схватывает древний буддийский образ двух стрел. Первая стрела — сама боль: событие ранит, и это неизбежно (умер близкий — больно, заболел — больно, предали — больно); притворяться, что не больно, не нужно и вредно. Но затем мы часто пускаем в себя вторую стрелу — свою реакцию на боль: «за что мне это», «так не должно было случиться», «я не переживу», бесконечное прокручивание, жалость к себе, борьбу с уже случившимся. И вот эта вторая стрела — уже наша; именно она превращает боль в долгое страдание. Условно можно записать: страдание есть боль, помноженная на сопротивление. Почему это важно: убрать можно не боль, а именно сопротивление. Двое переживают одну потерю; первый горюет, плачет, но позволяет боли быть и постепенно живёт дальше; второй годами воюет с фактом «это несправедливо, так не должно было быть» и застревает, хотя исходная боль у обоих была одна. Это не значит «перестань сопротивляться и не будет больно» — боль останется; но огромную надстройку страдания над ней можно постепенно опускать. И это не обвинение: пускать вторую стрелу естественно, особенно в остром горе; речь лишь о том, что здесь — единственное место, где у нас есть рычаг.

Правда ли, что у любого страдания есть смысл и оно послано зачем-то?

Нет, и здесь очень легко скатиться в жестокость, поэтому нужна точность. Франкл, прошедший лагеря, утверждал: даже у неустранимого страдания может быть смысл — но не в нём самом, а в том, как человек его несёт. Когда ситуацию изменить нельзя, остаётся последняя свобода: выбрать своё отношение и достоинство, то, каким ты будешь в этой беде; несущий неизбежное мужественно, не ожесточаясь, совершает внутренний поступок, и в нём рождается смысл там, где, казалось, его быть не может. Но тут же жёсткая оговорка: это не значит, что страдание послано «зачем-то», что «всё не зря», что боль — благо или урок, который надо благодарно принять. Такое «у страдания есть высший смысл» — утешительная сказка, которую к тому же часто говорят чужой боли со стороны. Смысл не в боли — боль остаётся злом; смысл, если рождается, только в достойном человеческом ответе на неё. Разница огромна: не «хорошо, что это случилось», а «даже в этом я могу остаться человеком». И это возможность и опора для того, кто хочет ею воспользоваться, а не обязанность и не мерка, по которой судят страдающих.

Что такое принятие — это значит смириться и опустить руки?

Нет, принятие — самое затасканное и криво понятое слово здесь, поэтому важно, чем оно НЕ является. Принять — не значит одобрить, обрадоваться или сказать «и хорошо». Не значит перестать горевать: горе при принятии никуда не девается, плакать можно и нужно. Не значит опустить руки и сдаться. Принятие — это прекращение бесполезной войны с фактом, который уже есть: не «это хорошо», а «это случилось, и я перестаю тратить силы на требование, чтобы этого не было». Пока я воюю с реальностью — «так не должно быть, верните как было», — я пускаю в себя вторую стрелу за стрелой; принятие останавливает эту войну и высвобождает силы жить дальше и по-настоящему горевать. Парадокс, знакомый по всей теме: борьба с неизбежным продлевает муку, а принятие неизбежного освобождает. Это не пассивность и не слабость — наоборот, признать то, что нельзя изменить, и перестать биться об стену требует больше силы, чем цепляться за «верните как было». И принятие не отменяет действия: приняв, что случилось, человек как раз обретает силы делать то, что ещё можно. Важно: принятие — не разовое решение, а медленный процесс, к которому нельзя себя силой принудить; иногда честное «пока не могу принять» — это тоже шаг.

Разве страдание не делает человека глубже и сильнее?

Часто нет, и вера в обратное ранит страдающих, поэтому скажем прямо. Есть популярный миф, что страдание непременно облагораживает — «что не убивает, делает сильнее». Правда в том, что страдание не обязано никого делать лучше. Иногда оно и вправду ведёт к росту — это называют посттравматическим ростом, и он реален: часть людей после тяжёлого пересматривает жизнь, становится мудрее, ближе к людям. Но это не закон и не обязанность. Очень часто страдание просто ломает, обедняет, ожесточает, оставляет травму — и человек не «стал глубже», а с трудом собирает себя обратно; и в этом нет никакого его провала. Требовать от своей или чужой беды, чтобы она непременно «чему-то научила и сделала сильнее», — значит добавлять к боли ещё и вину за то, что не вышло красиво. Поэтому всё, что говорится про смысл и достоинство, — возможность и опора для того, кто хочет и может ими воспользоваться, а не мерка, по которой судят. Нельзя говорить убитому горем «зато ты станешь сильнее» — это обесценивание; можно другое: быть рядом, не торопить, не требовать роста, дать боли быть. Иногда самое человечное — не искать в чужом страдании смысл, а просто побыть рядом, пока человеку плохо. И если после беды вы не стали «глубже», а просто уцелели, — вы ничего не должны и ни в чём не виноваты.

Это восьмая лекция курса «Экзистенциальные вопросы». Дальше — вопрос «кто я»: об идентичности и о том, что вообще такое наше «я».